Сага о великой эпохе: «Не печалься о прошлом, не тревожься о будущем» Продолжение 6
Начало статьи смотри по данной ссылке
... В 1963 году папа снова устроился на завод – "Металлоштамп" – слесарем-сборщиком. А через некоторое время перешел на работу мастером производственного обучения в среднюю школу № 19, где сам учился когда-то. Организовывал посильный труд старшеклассников все на том же заводе. Так школьникам прививались производственные навыки и любовь к труду, а учебное заведение зарабатывало себе дополнительные средства на хозяйственные и воспитательные нужды.
Но фотография тянула, призывала отца к себе. Во всяком случае, эта область не была столь рутинной. К тому же, труд оплачивался по сдельно-премиальной системе, то есть, размер зарплаты во многом зависел от расторопности, от силы желания заработать. В 1965 года папа устроился на Уфимскую фабрику бытового обслуживания. Переходя из одной организации в другую, осваивая новые, более высокооплачиваемые виды деятельности, папа проработал в этой сфере до пенсионного возраста. И после выхода на пенсию, в 1980 году, он еще подрабатывал некоторое время фотографом, но уже в новых экономических условиях, как частник.
К середине 60-х годов закончилось изнурительное строительство дома, отнявшее много как физических сил, так и материальных средств. Конечно, обойтись только своими деньгами родители не могли. Пришлось взять ссуду, а также иногда занимать деньги у родственников и знакомых. У дяди Семы папа занимал деньги чаще, чем у других. Это был удивительно добрый, честный и трудолюбивый человек. Он пользовался исключительным уважением всех, кто его знал.
Семен Степанович окончил еще при царе уфимское училище, которое готовило пчеловодов, мастеров-краснодеревщиков и садоводов (вот такая универсальная специальность указывалась в дипломе). Пчеловодом ему работать не довелось. Что же касается столярного дела, то в нем он достиг неоспоримого мастерства. Большое трюмо с прямоугольным зеркалом, до сих пор красующееся на самом видном месте в большой комнате родительского дома, – дело его рук.
Папа вспоминает случай, свидетелем которого ему довелось быть. По заказу соседки дядя Сема смастерил два табурета, между прочим, без единого гвоздя! Прочные и добротно сделанные, соседке они сразу понравились. В ответ на ее вопрос о стоимости изделий дядя Сема, поправляя седой правый ус, ответил, что один табурет стоит два рубля. Через некоторое время соседка принесла восемь рублей и со словами благодарности протянула их Семену Степановичу, на что он категорически заявил:
– Нет, я не могу взять эти деньги. Моя работа столько не стоит. Два табурета стоят всего четыре рубля. Четыре рубля и возьму.
Не смотря на уговоры соседки, увещевания, что денег ей на хорошие вещи не жалко, что дает она их от чистого сердца, дядя Сема был непреклонен и, в итоге, настоял на своем.
Деньги у Семена Степановича папа занимал на определенный срок, но иногда не мог их отдать вовремя. Тогда он обязательно приходил к нему и просил об отсрочке, а то и о новой сумме, вдобавок к занятой раньше.
– Если надо, ты приходи, Николай. Денег я тебе всегда дам. Кому-то не дам, а тебе дам, – говорил дядя Сема.
Семена Степановича, умершего в конце 60-х годов, помню и я. Помню и его сына дядю Гришу, который бывал иногда в родительском доме, приезжая к нам из Туймазов, куда он переселился из Уфы в поисках лучшей доли, сдавать сессионные экзамены в техникуме радиоэлектроники. Было ему тогда лет около сорока. Семейная жизнь не сложилась, что-то не получалось с работой, опять не устраивало место жительства. И дядя Гриша, не смотря на свой уже зрелый возраст, философски оттопырив нижнюю губу, размышлял:
– А что, окончу техникум, уеду куда-нибудь к чертовой матери, устроюсь на работу и тогда уж заживу…
Да, люди часто надеются на завтрашний день. Но мечты сбываются, увы, не всегда. Дядя Гриша умер рано, лет в сорок пять, так, наверное, и не почувствовав себя счастливым.
Отцу тоже многое приходилось откладывать на потом, но он всегда очень ценил жизнь, поэтому старался делать ее счастливой в настоящем. Другое дело, что для этого надо было найти силы.
Наверное, можно согласиться с людьми, которые счастье не связывают напрямую с наличием денег. Но их отсутствие обрекает человеческую жизнь на дискомфорт, зависимость, ущербность. Поэтому отцу пришлось много работать.
Фотография – это не производство гвоздей с помощью ручного станка. Это процесс, который улучшать и систематизировать можно бесконечно. Это искусство, которое, безусловно, требует большой самоотдачи, кропотливого и творческого труда.
Сбор и реставрация портретов; портретная съемка; изготовление черно-белых фотографий 9х12, 9х14, 13х18, так называемых "табло", которые совмещали групповые фотографии и портреты, с применением классического "набора" операций – съемка, проявление негативов, печать позитивов и их глянцевание на оргстекле; "шароскопы" со вставленными внутрь слайдами (изображение детей на позитивной фотопленке); цветные фотоработы, также предполагающие выполнение всего цикла операций: от съемки объекта до глянцевания фотографий на специальных машинах (больших зеркальных "барабанах", напоминающих по форме асфальтовые катки) – вот чем занимался отец почти тридцать лет. Это было средством к существованию, а, стало быть, частью и смыслом жизни.
Завистливые коллеги всячески пытались выведать у отца "профессиональные" тайны, но конкуренция есть конкуренция… Правда, такого слова тогда в обиходе не было. Употреблялись другие: социалистическое соревнование, ударничество, в крайнем случае, – состязательность… При несоизмеримо более высоких трудовых показателях, чем у коллег, отцу так и не присвоили никаких почетных званий, не вручили никаких наград (в трудовой книжке лишь несколько благодарностей), да он и не стремился к ним, потому что, как мне кажется, главным для него было не общественное признание, а счастье и благополучие в семье. Однако, расценки, как тогда говорили, "срезали", нормы выработки увеличивали, а кое-где искусственно "снижали" трудовую активность, растягивая месячную выручку на два, а то и три месяца.
Но все-таки, фотография была лучшим делом, которым отец когда-либо занимался. Казалось, настоящая жизнь только начиналась. Изнурительно долгое и тяжелое строительство дома осталось позади, с долгами родители наконец-то покончили. Даже болезнь, из-за которой папа оказался на инвалидности, казалось, дала передышку. Конечно, то время лишений, которое всплывало теперь только в памяти, хотелось компенсировать полнокровной, хотя бы, для начала, сытой жизнью.
Однако свободно купить можно было далеко не все. Помню, как из других городов, в том числе и из Москвы, где снабжение было более отлаженным, папа привозил в Уфу фрукты, рыбу, мясо, различные консервы. Увы, социализм страдал очередями и дефицитом, но, благо, авиационные билеты были тогда действительно широко доступны.
Вспоминаю полную коробку с банками сгущенного молока, стоявшую в какое-то время в нашей с братом спальне. Иногда, когда очень хотелось, мы открывали эту заветную коробку. Сделав дырку в крышке банки, а то и в крышках двух банок сразу, чтобы каждому – свою, мы буквально упивались этим тягучим сладким продуктом. Вспоминаю свое детство и ощущение наивной радости, которую, сами не ведая о том, дарили мне с братом родители, храня иногда коробки со сгущенкой в нашей спальне, и не очень-то следя за тем, полные они или уже пустые наполовину…
Хлеб и зрелища – две стороны одной медали. Во всяком случае, они непременно должны находиться где-то рядом или, по крайней мере, следовать друг за другом. Особыми зрелищами Уфа в начале семидесятых не отличалась. Поэтому папа с мамой довольствовались иногда походами в кинотеатр "Луч" на улице Сочинской (сейчас его приспособили под мечеть "Ихлас"). Кратчайший путь, которым можно было пройти к нему и от него – к дому, пролегал через так называемые бараки, располагавшиеся за площадкой, занятой ныне лукоиловской автозаправочной станцией. 
Они представляли собой одноэтажные многоквартирные дома, каждый из которых был заселен несколькими семьями. В бараках обитал взрывоопасный разновозрастной полубандитский контингент, с существованием которого местные жители поневоле мирились, полагаясь, в случае каких-то "заварушек", на силы доблестной милиции. Старая Уфа в те годы вообще отличалась драками, разбоями, нераскрытыми убийствами и многим другим, что обычно присуще городским кварталам с низким жизненным уровнем.
Когда родители возвращались домой после просмотра какого-то фильма, по узкому переулку, между Кавказской и барачным "гетто", им навстречу староуфимская шпана запустила низкорослого подростка. Одет он был в старую телогрейку с длинными рукавами, которые разлетались в разные стороны от его самозабвенного вращения. Как бы заигравшийся и ничего не видящий вокруг мальчик быстро приблизился к родителям и, продолжая вращаться, налетел на маму. Папа, естественно, оттолкнул его в сторону. В переулке тут же показались "защитники" "обиженного" мальчугана. Их было аж десятка полтора. Дальше все происходило, видимо, по заранее обдуманному сценарию:
– Ну ты что, мужик… силы, что ли на пацана хватило? – И тут же удар в челюсть, затем еще…
Спрашивал парень лет двадцати пяти, а кастетом бил подросток – учился. От такой учебы у папы откололся зуб. Он потерял сознание. Мама, не помня себя от ужаса, склонилась над ним. Тем временем нападавшие скрылись.
Когда папа пришел в сознание и довел маму до дома, он предпринял попытку найти хоть кого-то из той организованной группы молодчиков. По дороге в районное отделение милиции он даже видел похожего на одного из нападавших подростка. Но, объехав с дежурным лейтенантом микрорайон, отец понял, что по горячим следам хулиганов найти уже невозможно.
Продолжение следует...
12.01.2012
